Антиутопия как предчувствие: классические романы и реальность 2025 года

Автор: Элина Ковалева 

В 2017 году, после избрания Дональда Трампа президентом Соединенных Штатов Америки, в “Нью-Йорк таймс” вышла колонка Чарльза Макграта и Сидд­хартхи Деба  о том, кто на самом деле оказался прав относительно будущего — Джордж Оруэлл с его “1984” или Олдос Хаксли с “о Дивным новым миром”. В последние пять лет мир с его обилием глобальных пертурбаций, военных конфликтов и пугающе эффективным использованием современных технологий в политических целях все больше становится похож на гибрид из различных антиутопий ХХ века. В этой статье предлагается личный взгляд автора на классические антиутопии с высоты 2025 года, чтобы соотнести современные общественно-политические тенденции с идеями классиков. 

Мой выбор пал на три основные книги в этом жанре: “Мы” Евгения Замятина, “1984” Джорджа Оруэлла, “О дивный новый мир” Олдоса Хаксли, а также менее известную глобально, но культовую в постсоветском пространстве книгу братьев Аркадия и Бориса Стругацких “Град обреченный”. Выбор книг субъективен, и в список можно добавить множество других, включая “451 градус по Фаренгейту” Рэя Брэдбери или более современную Маргарет Этвуд с “Рассказом служанки”. Однако в нашем случае это будет взгляд на две британские и две советские книги, которые так или иначе заставили общество в момент их выхода и еще долгие годы после мысленно “докрутить” существующую реальность до абсурда и по-настоящему испугаться. Тот факт, что все четыре книги по-своему пугающие, вряд ли кто-то станет всерьез оспаривать. 

Пропаганда без границ 

Книга Джорджа Оруэлла “1984” вышла в 1949 году и во многом является аллюзией на нацистскую Германию и СССР эпохи сталинизма. Ее по праву можно назвать самой мрачной из классических антиутопий. Мир, созданный Оруэллом, практически полностью лишенный радости и смысла, прописан так детально и правдоподобно, что, несмотря на постоянно возрастающий градус ужаса, в него невозможно не поверить. В упомянутой статье “Нью-Йорк таймс” оба автора говорят о том, что Оруэлл не так хорошо применим к современному миру, как Хаксли, однако если посмотреть на то, как работает современная пропаганда в некоторых странах, как ловко она подменяет понятия, корректирует прошлое и формирует историческую память заново, то идеи британского автора вовсе не покажутся гиперболой. Главный герой романа Уинстон Смит работает в Министерстве правды и занимается тем, что уточняет факты, противоречащие государственной политике и идеям лидера партии — Старшего Брата.

Переписывание истории в публичном пространстве в нашей реальности хорошо заметно на примере личности Иосифа Сталина в России. Согласно данным исследования “Левада-центра”  за 2021 год, количество людей, которые считают его великим вождем, выросло с 2016 года в два раза — с 28 до 56%. В 2023 году, уже после вторжения России в Украину, процент остался практически неизменным — 54%. С учетом того, насколько интенсивно российские государственные каналы внедряли значимость победы в Великой Отечественной войне как в самой России, так и за ее пределами — в русско­язычных диаспорах соседних государств, а также в многочисленных публичных выступлениях в защиту Сталина, неудивительно, что общественное мнение с годами стало меняться. Если пример со Сталиным долгосрочный, то есть и более мгновенные изменения, схожие с тем, как Океания (государство, в котором происходит действие событий романа “1984”) в один момент меняет противника с Евразии на Остазию, и в публичном поле тут же необходимо подкорректировать реальность. После избрания Трампа во второй раз и его попыток завершить войну в Украине с помощью переговоров с Россией российские пропагандистские каналы начали буквально “переобуваться в полете”, убирая из повестки информацию о том, что государство в действительности воюет с НАТО, а не с Украиной, и делать акцент на том, сколько у Америки и России на самом деле общего. Основное сходство с Оруэллом заключается в том, что нет никакого объяснения смены курса, — это происходит мгновенно и безапелляционно. Поскольку я читала Оруэлла как раз в тот самый момент, когда это произошло, на меня “рокировка” произвела особенно сильное впечатление. 

Важную роль в создании и популяризации обновленной реальности играют социальные сети и ботофермы, которые распространяют фейки, теории заговора, частично правдивую информацию. Например, в рамках своей магистерской работы в Рижском техническом университете в 2023 году я анализировала социальную сеть X (ранее Twitter) на предмет военной пропаганды с началом российского вторжения в Украину. В ходе исследования с помощью обработки естественного языка (natural language processing, NLP) я обнаружила пять пропагандистских дискурсов и около сотни аккаунтов, которые классифицировались как боты, тролли, агрегаторы или другие подозрительные паблики. И это при том, что социальная сеть в России была заблокирована практически сразу после 24 февраля 2022 года. Одновременно с этим на личном уровне производить “корректировку” истории в публичном пространстве стало не так просто. Например, многие публичные люди, как музыкант Канье Уэст или номинированная на премию “Оскар” актриса Карла София Гаскон, удаляли свои аккаунты в X после серии скандальных (расистских, мизогинных, антисемитских, содержащих язык ненависти) постов, пытаясь обелить свою репутацию, однако Интернет помнит все, и цифровой след не так просто замести. Хотя видение Оруэлла и доведено до тоталитарного максимума (недаром Макграт сравнивает мир “1984” с Северной Кореей), отдельные идеи этого романа можно проследить в разных обществах и сферах жизни. 

Нельзя не отметить и трагическую концовку романа, который заканчивается словами: “Он любил Старшего Брата”. Многочисленные пытки привели к тому, что личность главного героя была сломлена, и в этом также можно разглядеть параллель с тем, как публичные люди, в начале вторжения России в Украину, в 2022 году, осудившие войну, впоследствии начинали поддерживать режим, отправляться в зону боевых действий и так далее. 

Потребление вусмерть 

Если мир Оруэлла основан на репрессиях, то роман Олдоса Хаксли “О дивный новый мир”, опубликованный в 1932 году, построен совсем иначе. Общество в этом произведении с детства, которое проходит без родителей и где “мать” является страшным ругательством, приучается к определенному строю — своеобразной системе каст — и во многом поддерживается с помощью наркотика “сомы”. При этом для того, чтобы множить бесконечное “счастье”, люди должны постоянно потреблять, покупать и развлекаться. Такая точная критика культуры потребления, которую Хаксли высмеивал еще в 30-е годы, не может не восхищать. В каком-то смысле он действительно выиграл в споре с Оруэллом (Хаксли был учителем Оруэлла и, комментируя произведение ученика, считал, что его собственное видение мира будущего ближе к реальности). Если бы Хаксли дожил до эпохи алгоритмов социальных сетей, он, вероятно, ужаснулся бы, насколько реальность оказалась хуже, чем его идея о простых и гедонистических удовольствиях, таких как секс, наркотики, спортивные игры и путешествия. От контента практически невозможно спрятаться — все социальные сети, стриминги, новостные платформы воюют между за собой за внимание аудитории, алгоритмы подбирают контент, который человек захочет посмотреть, отсюда проблема думскроллинга и слишком большого экранного времени. Согласно исследованию Comparitech , на март 2025 года среднее экранное время в мире составляло 6 часов 38 минут, бóльшую часть которого (3 часа 46 минут) люди проводили в мобильных устройствах. Если предположить, что бодрствует человек 16–17 часов, то получается, что 40% дня мы проводим в экранах. На социальные сети в среднем по миру уходит 2 часа 21 минута. К старости окажется, что суммарно человек “живет” в экране годами. 

В отличие от предложенной Хаксли реальности, в эпоху Интернета развлечения можно обеспечить даже без секса и наркотиков. Одна из главных героинь романа Линайна Краун говорит о том, что она “свободна веселиться, наслаждаться”, однако вместе с тем она совершенно не понимает, что делать наедине с другим человеком (кроме занятий сексом) и о чем разговаривать. Невольно напрашивается параллель с частой картиной в любом ресторане сейчас — пара, семья или компания друзей сидят вместе, но каждый прикован к экрану своего смартфона. 

Мир Хаксли основан на бесконечной культуре потребления. С одной стороны, это необходимо для обес­печения социальной стабильности, с другой — для того чтобы у человека попросту не было времени отрефлексировать то, что с ним происходит. Несмотря на то что в романе Хаксли отсутствуют мрак и садизм, свойственные миру Оруэлла, он кажется намного более жутким. Это достигается как с помощью конвейерного производства людей искусственным образом и “раскупоривания” вместо рождения, так и истории Джона — человека из индейской резервации, который был рожден женщиной из фордовского мира (в романе Хаксли Генри Форд является символом потребительского бога), но в заповеднике и оттого вырос без базовых знаний о “дивном новом мире”. От трагической концовки этого персонажа бросает в дрожь — даже приняв решение уйти от общества, чтобы вести уединенный и лишенный развлечений образ жизни, он сам становится аттракционом и частью культуры потребления: люди съезжаются, чтобы посмотреть на “дикаря” как на туристический объект, что в итоге приводит к самоубийству героя. 

Поиск бессмысленного смысла 

Роман “Град обреченный” братья Стругацкие считали вершиной своего творческого пути, и поместить его в рамки лишь антиутопии было бы не совсем правильно, поскольку это произведение более многослойное и сложное. Оно было написано в 70-е годы, но издано лишь в конце 80-х. Тем не менее идея Эксперимента, в рамках которого люди бессмысленно меняют профессии ради непонятной цели, действующая власть откровенно неэффективна, а существующее общество не способно создать ничего по-настоящему стоящего, созвучна с тем, как чувствует себя современный человек, работающий на различные корпорации без целей и смысла, лишь плывя по течению и “делая как все”. Персонажи этого романа, заисключением Изи Кацмана, словно находятся в вялотекущей депрессии до тех пор, пока власть в Городе не захватывает бывший унтер-офицер вермахта Фриц Гейгер. 

Главный герой романа Андрей Воронин, астроном, оказавшийся в Городе из сталинского СССР и работающий мусорщиком, поначалу с энтузиазмом защищает идеи Эксперимента, но по мере своего карьерного роста трансформируется в довольного жизнью конформиста. Это роднит Андрея с одним из главных героев Хаксли — Бернардом Марксом. Правда, у них разная мотивация: если Андрей, изначально идейный, получив статус и комфортную жизнь, разочаровывается в Эксперименте, то Бернард, поначалу противящийся идеологии бесконечного потребления, после получения статуса и популярности, наоборот, готов прикрыть глаза на то, что его не устраивало раньше. 

Андрей находится в поиске смыслов и истин, справедливости, оттого и прислушивается к своему наставнику, веря в то, что у Эксперимента имеется важная социальная цель. Даже когда вокруг происходят абсолютно бессмысленные события — например, нападение павианов на Город, — он продолжает искать этому некое рациональное объяснение с точки зрения целей Эксперимента. Это сопоставимо с тем, как и сейчас люди пытаются во всем найти скрытый смысл — вплоть до расшифровки даты своего рождения. Хотя и нет научно обоснованных свидетельств того, что количество верящих, например, в теории заговора за последние годы существенно выросло, тем не менее процент людей, которые верили в заговоры правительства и фармы во время эпидемии Covid-19, довольно высок. Исследование, проведенное в 2021 году во Франции, Италии, Великобритании и Германии, говорит о том, что более трети респондентов придерживалось подобных взглядов. 

Еще одна важная идея, которая прослеживается в антиутопии братьев Стругацких, — это кризис идеологий. Город, описанный в романе, переживает смену политических реалий: от стагнирующего коммунизма до революционного террора и наступления либеральной диктатуры Фрица Гейгера. При этом ни один из режимов не приводит ни к чему хорошему. Читая об этом, невозможно не думать о том, в каком состоянии находится демократия сейчас и как сложно становится ее поддерживать. По данным обзора Economist Intelligence Unit, менее половины (45%) населения мира живет в условиях демократии, 39% — под властью авторитарных режимов, а 15% — в “гибридных режимах”, сочетающих демократические элементы с авторитарными. При этом в 2024 году индекс демократии снизился до 5,17, и это самый низкий показатель с момента начала расчета индекса в 2006 году (в 2023-м он составлял 5,23). 

Математика в квадрате и феминизм 

Роман Евгения Замятина “Мы” принято считать первой антиутопией. Им вдохновлялись как Хаксли, так и Оруэлл, а Стругацким некоторые критики “предъявляли” за то, что в их “Граде” слишком много недосказанности, в отличие от смелого высказывания Замятина. Несмотря на то что эта книга написана раньше всех вышеупомянутых, она удивительно современно читается сейчас. С одной стороны, в ней показано наиболее технологизированное общество, быт которого расписан по часам, что не совсем соотносится с тем, как мы живем сейчас. Однако культ математики в романе и восприятие науки как религии или универсального советчика неизбежно рождают параллель с нынешней одержимостью искусственным интеллектом. Более того, с появлением генеративного искусственного интеллекта и обилия текстов, написанных ChatGPT, операция по удалению фантазии, которую в итоге производят над главным героем, даже и не нужна. Алгоритмы и так способны заменить фантазию. Яркий момент в романе, когда героиня I-330 играет музыку Александра Скрябина на рояле и главный герой Д-503, сначала пораженный, сравнивает ее с эпилепсией, а затем “отрезвляется”, как только начинает звучать современная математическая музыка. От этого возникает параллель и с современной популярной музыкой, которая хоть и не строится на математических формулах, но все же часто состоит из одинаковых сэмплов и приемов.

Идея Замятина о строительстве “Интеграла” и полетах в космос наверняка казалась крайне актуальной в 60–70-е годы прошлого века, во время первых полетов в космос Юрия Гагарина и высадки на Луну американского корабля “Аполлон-11”, однако эта тема не стала менее актуальной и сейчас. Озабоченность “богатых и знаменитых” — например, Илона Маска, Джеффа Безоса, Ричарда Брэнсона — космической индустрией, растущее число людей, готовых потратить миллионы на космический туризм, съемки кино в космосе, — все это дало новый толчок для развития темы космоса и вновь добавило актуальности роману Замятина. 

Однако, помимо научных тенденций, отдельно следует выделить женские образы в романе “Мы”. В отличие от Оруэлла, Хаксли и Стругацких, женские персонажи у которых либо не особо детально прописаны, либо представлены примитивными, распутными и плоскими, у Замятина женщины — I-330 и O-90 — хотя и очень разные, но каждая по-своему отважна. Они вызывают намного больше уважения, чем сам главный герой, который в итоге возвращается в лоно системы. Назвать героиню I-330, которая является функционером революционного движения, феминисткой в современном понимании — это некоторое упрощение (хотя бы потому, что ее влияние на главного героя во многом объясняется сексуальной привлекательностью), однако ее образ независимо мыслящей, влиятельной фигуры, которая бросает вызов тоталитарной системе, предвосхищает феминистские идеи. Вместе с тем интересно наблюдать за тем, как Замятин противопоставляет ей O-90 с ее более “традиционными” в нашем понимании ценностями и мечтами о материнстве, которые в обществе романа “Мы” являются такими же запретными, как и покушение на режим. 

Вместо резюме 

Эти очень разные книги каждый читатель может интерпретировать по-своему, но чтение их сейчас — не просто увлекательное занятие. Идеи, предложенные мастерами, отрезвляют и заставляют посмотреть на мир как будто бы извне, увидеть далекоидущую перспективу и задуматься о последствиях своих действий, которые зачастую механизированы не меньше, чем жизнь по Скрижали в антиутопии Евгения Замятина.